В те тяжёлые годы, когда по всей стране бушевала Великая депрессия, наш маленький техасский городок будто затаил дыхание. Эдна Сполдинг, оставшись одна с двумя малышами, сжала зубы и взялась за то, что многим казалось невозможным. Её муж ушёл, оставив ей клочок земли, пару упрямых мулов и гору долгов.
Каждое утро начиналось затемно. Пока дети спали, она уже доила корову, чинила изгородь, считала последние зёрна в амбаре. Руки, не знавшие раньше ничего тяжелее швейной иглы, теперь грубели от косы и лопаты. Дождь или зной — работа не ждала. Иногда, глядя на спящие лица сына и дочери, она чувствовала, как подкатывает ком к горлу. Но слёзы были роскошью, которую она не могла себе позволить.
Соседи поначалу качали головами. Женщина одна — да справится ли? Но Эдна научилась торговаться в лавке, выменивать яйца на керосин, лечить хворую овцу подручными средствами. Она сама чинила прохудившуюся крышу, сама вела переговоры с банком, умоляя об отсрочке. По воскресеньям, надев единственное приличное платье, она вела детей в церковь — не столько из набожности, сколько чтобы люди видели: семья Сполдинг держится.
Зима тридцать второго выдалась особенно суровой. Урожай пшеницы погиб от заморозков, последняя корова захворала. В одну из ночей Эдна сидела у потухающей печи, считая монеты в жестяной коробке. Хватит ли на муку до весны? За стеной послышался кашель младшей. Эдна закрыла глаза, потом резко встала. Наутро она отнесла в город серебряные часы — память о муже — и вернулась с мешком зерна и бутылкой сиропа от кашля.
Выживание тогда измерялось не годами, а днями. Но в этом ежедневном упрямом труде было что-то большее, чем просто борьба. Это был тихий вызов судьбе, выцарапанный своими руками на сухой техасской земле.
